Главная / Художественная литература / Камал Абдулла. ПОД СЕНЬЮ КАРАГАЧА

Камал Абдулла. ПОД СЕНЬЮ КАРАГАЧА

Артикул: нет
Рейтинг:
(0 голосов)
745.00 руб.
Количество:

Издательство «Художественная литература» представляет три романа известного современного азербайджанского писателя Камала Абдуллы. Формально романы не являются единой трилогией: у них разные сюжеты, разные герои, да и описываемые времена тоже – разные. Вместе с тем, есть нечто глубинное, что их органично объединяет. Это – осознание взаимного влияния прошлого и настоящего, взаимосвязь человеческих судеб и, в конечном счете, глубокий гуманистический пафос, которым пронизаны все три значительные произведения писателя.

тв.пер., 728 с.

ISBN 978-5-280-03746-5

В ПОИСКАХ НОВОГО СЛОВА

 

Этого писателя уже знают в мире. Некоторые его произведения уже выходили в Америке, Италии, Франции, Австрии и даже Японии. Угощая как-то меня, он даже шутливо похвалился:

- Да ты не тушуйся, я вдруг даже гонорары стал получать…

Ну да, гонорары для сегодняшнего серьезного литератора – вещь почти несбыточная, особенно из-за рубежа: скорее платят туда, за сам факт издания.

С ним, прочитавши его на итальянском, встречался Умберто Эко, эксцентричный, но несомненный классик современной мировой литературы, до конца дней, между прочим, остававшийся страстным коммунистом, правда, в данном случае не совсем классического, скорее южного, чегеваровского, толка.

Но так получилось, что русский, русскоязычный читатель в столь полном объеме встречается с ним впервые. В принципе это проблема не только Камала Абдуллы  и не только азербайджанских писателей (не сомневаюсь, что попутно и проблема серьезных, серьезно интересующихся литературой русскоязычных читателей). После трагического, особенно для интеллигенции, распада Советского Союза, во-первых, резко снизился интерес к чтению вообще – уже хотя бы потому, что людям все острее приходилось и приходится выбирать между книгой и куском хлеба, - а, во-вторых, помимо того, пусть не железного, но, как минимум, пластилинового занавеса, что возник между писателем и читателем вообще, появился и лишь в меру эластичный занавес между носителями-потребителями (впрочем, потребитель тоже  н о с и т  и даже многое вносит) разных национальных культур.

Своих и то читать-издавать стали гораздо меньше, а уж «чужаков» тем паче. Издавать и, соответственно, переводить тоже.

С течением времени, по мере исчерпания сомнительного счастья самоизоляционизма ситуация стала понемногу меняться. И в России, и в былых национальных республиках, а ныне квазинезависимых странах стали постепенно и переводить, и издавать.

Но издавать-переиздавать перво-наперво классику или во всяком разе то, что знакомо-любимо было еще по советским временам и еще советскому (слава богу, покуда еще живому или полуживому) читателю. Переиздавать, восполняя определенную читательскую ностальгию и, естественно, надеясь на хотя бы относительный коммерческий интерес: времена-то пошли сугубо прагматические.

Текущая же литература новых независимых стран остается почти неизвестной за пределами национальных рубежей (да и внутри них ее тоже едва знают – по тем же причинам).

А она, новая литература новых-старых стран, уверяю вас, подчас очень интересна. Она выходит сегодня из-под гнета публицистики, продиктованного самой особенностью переходного, брутального, «борющегося» периода становления государственности, а подчас и нации, ищет и обретает совершенно новые, нехрестоматийные формы, идеи, мысли, стили и даже, что в конечном счете самое важное, –  с л о в а.

Современная литература постсоветского культурного пространства – это, уверяю вас опять же как человек, профессионально знакомящийся с нею,  д р у г а я  литература. Хотя корешками, несомненно, уходящая не то в перегной, не то в гидропон, не то в рассол, а то и во все это разом, многонациональной литературы советской.

С л о в о  - оно, между прочим, определяет даже мысль, оно первичнее мысли. И – надеюсь, вы и сами, если прочитали этот фолиант, убедились – Камал Абдулла писатель именно нового  с л о в а.

Даже не новой генерации – ему «за», он полноценный академик, признанный авторитет не только в  Азербайджане, респектабельный, состоявшийся человек. Но – писатель, нашедший в себе дар и соответствующую смелость писать, создавать очень к а ч е с т в е н н у ю  литературу. Литературу интеллекта, изощренного слова и стиля. Идущую – и нередко увлекающую, уволакивающую за собою и лабильного, неинертного читателя – вглубь. Не подверженную искусу читабельности, конъюнктуры, в частности, приступам зоологической нетерпимости к соседствующим – и по вертикали, и по горизонтали.

Негероизирующий и недемонизирующий прошлое своего народа и не бросающий его, это прошлое, на битву за настоящее или против него. Выискивающий, вылущивающий в том же прошлом именно  х у д о ж е с т в е н н у ю  правду, которая в конечном счете и становится той самой просто п р а в д о й,  что способна поднять человека и одухотворить его.

И сделать его, человека, -  ж и в ы м.

Во всяком случае для меня, неплохо знающего становое сказание азербайджанского эпоса «Деде Коркут», фигура главного литературного сказителя, самого «дяди (?) Коркута», стала живой, вызывающей ответные живые чувства и размышления именно после того, как я прочитал «Неполную Рукопись» Камала Абдуллы.

Помимо чисто эстетического ощущения эта вещь дает, создает еще одну почти функциональную аберрацию: она приближает современному читателю как тюркского происхождения, так и «инородцу», и ему в особенности, саму тысячелетнюю историю азербайджанского народа, его удивительный, фантасмагорический эпос, превращает того же Деде Коркута из легендарного персонажа в почти что твоего же современника. Художника, мучимого муками нынешних, не очень-то востребованных при жизни, пророков и творцов.

Не хочу проводить слишком смелые и авансные параллели, но, читая Камала  Абдуллу, я не раз «вспоминал» и «Игру в бисер» Германа Гессе, и вещи Пера Лагерквиста, и «Адриана» Маргерит Юрсенар… Игра ума и слова на сумасшедшей глубине, но раскаты ее – как от того же « Моби Дика», еще одного могучего кита мировой литературы, – то и дело вплетаются, врываются, выныривают, очень серьезными рыбинами, в день нынешний. В его путаную, кружевную поверхность, что тоже то и дело оборачивается  вдруг – дном. Дно дня – тоже игра не только звуков.

Тем более, что п а р а л л е л ь н о  с героями и персонажами прошлого в книгах Камала Абдуллы действуют, сшибаются, ошибаются и люди сегодняшние, в том числе и очень молодые. Молодые, но несущие родовые черты прошлого, счастливого и про́клятого одновременно. И, как ни странно, не только прошлое держит их в известном магическом плену, но и они влияют на это легендарное прошлое. Диффузия времен и личностей, по Камалу Абдулле, это именно диффузия, а не прямоток в одном направлении – этим он действительно сродни самым смелым романистам новейшего времени и даже их новоявленному, но, похоже, отныне уже вечному конкуренту – авангардному кинематографу. Который даже раньше нас, писателей, если и не почувствовал, то – раньше – обозначил это роковое  в с т р е ч н о е  движение. Эмоций, идей, мыслей и даже целей.

…Параллельно с рукописью Камала Абдуллы я читал и совершенно документальную книгу немецкого писателя Эриха Церена «На библейских холмах». С конца 80-х лежала-пылилась она в моих книжных завалах, пока в одну из бессонниц не дошла случайная очередь и до нее – а потом не мог оторваться. Документальные эссе о раскопках и археологических исследованиях на Ближнем Востоке, о подтверждениях, уточнениях и опровержениях древних мифов, в том числе и религиозных. О расшифровках древнейших манускриптов, наскальных пиктограмм и глиняных «рукописей». Меня поразило созвучие этого научного труда и художественной прозы Камала Абдуллы. Хотя бы в такой детали: дешифровщики настойчиво ищут возвышенные тексты из доисторического прошлого, а находят, как правило, сугубо деловые и даже бытовые пометы, будничные следы человеческого бытования. И именно эти повседневные следы, последки, почти как обыденные наши прозаические отправления, оказывается, дают серьезной науке и просто человечеству куда более полное, более необходимое, более взыскуемое представление о ветхозаветных временах. Вот когда проза взыскуемее поэзии! И многозначнее, и красноречивее. Согласитесь, весьма нетривиальная, нерасхожая и даже смелая, особенно для писательской «возвышенной» натуры, мысль.

В своих романа-экзерсисах К.Абдулла не привстает на цыпочки и не устремляет взгляд исключительно ввысь. Ходит по грешной земле и, как археолог, ищет под ногами: его проза вещественна, образна и детальна одновременно, полна скорби – в том числе скорби познания – и сострадания, которые и делают его правду художественной. То есть – деятельной.

Правда, в связи с этим хочу поделиться еще одним – печальным – соображением. Оно в некотором смысле опять же связано с «Библейскими холмами» и с той литературой в целом, к которой тяготеет творчество К.Абдуллы. Эрих Церен пишет и о «царских захоронениях», причем не только в знаменитой египетской Долине царей, но и в более «доисторических» местах и временах. Конечно, о том, что с почившими правителями хоронили и их ближайшее окружение – возможно, в целях монаршей безопасности: никто из окружения не осмелится погубить полубога, зная, что вместе с ним укокошат и его самого – я знал и раньше. Но вот что меня ошеломило: наука доказала, что в роскошные подземные дворцы-могилы еще со времен полумифических хеттов и даже раньше них правителево окружение, включая придворных дам, музыкантов (и художников слова?  и просто художников?)  входило  ж и в ы м и. Числом до полутысячи человек. Добровольно. Впрочем, следы сопротивления обнаружены только у отдельных женщин – я всегда знал, что они смелее нашего брата. В центре могилы ставилась чаша с ядом, а каждому из заживо захороняемых выдавался сосуд  в  ф о р м е  ж е н с к о й  г р у д и:  человек сам зачерпывал им яду, усаживался на свое «рабочее» место и прикладывался к этой самой материнской перси. Будучи в самых лучших своих нарядах и самых в драгоценных своих украшениях. А музыканты – так и со своими инструментами в руках. Яды не были мгновенного действия.

И те же музыканты – играли!

Как на «Титанике»!

До последней своей конвульсии. Добровольно-принудительно.

Письменность уже была, искусство уже существовало, о чем свидетельствуют не только та же клинопись, те же изваяния, но и сохранившиеся останки великолепных музыкальных инструментов.

А людей – хоронили заживо!

Никакого облагораживающего, смягчающегося действия на жизнь!

Потребовались тысячелетия и тысячелетия, прежде чем людей, назначенных на заклание, стали укладывать, опять же по ранжиру, вокруг самодержца-диктатора – мертвыми, уже трупами, а не людьми. И еще сотни тысячелетий проползли, пока их, даже со смертью правителя, стали оставлять в живых. Отстали от них.

Так мучительно медленно, микроскопически шло умягчение нравов.

Вот вам, пожалуй, самое красноречивое определение степени поступательности влияния и искусства, и той же религии на жизнь. На повседневность.

Но отчаиваться не стоит. Прототипы Микеланджело приходили потом в храмы поглазеть на собственные же мраморные, гениальные изваяния и уходили – просто притихшими. И Микеланджело считал это уже громадным своим достижением.

Камал Абдулла уже в силу своего интеллекта (многие знания – многие печали) – из касты художников, которые не обольщаются, но и не отчаиваются. Если, осилив его капитальную трилогию, человек обернется, в себя, более «притихшим» и задумчивым – это уже действие. И действие (литература вообще совместное равноправное творчество писателя и читателя). И воздействие – большого писателя, которого представляет сегодня многонациональному русскоязычному читателю большое, культовое издательство «Художественная литература».

 

Георгий Пряхин, секретарь Союза писателей России, вице-президент Академии Российской словесности

 

 

Оставьте нам свой отзыв
Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий
Регистрация
Если Вы уже зарегистрированы на нашем сайте, но забыли пароль или Вам не пришло письмо подтверждения, воспользуйтесь формой восстановления пароля.

Назад